1932.1. СПЕШНАЯ ПОЧТА (ЭКСПРЕСС).

Выпуск "Спешной почты" был приурочен к запуску 15 мая 1932 года нового вида внутренней корреспонденции - экспресс почте, заменившей спешные и авиа отправления. На почтовых отправлениях применялись штемпеля с обозначением "СПЕШНОЕ". Эта почта действовала до февраля 1938 года, после чего вновь была введена авиапочта. Почтовые тарифы, установленные за доставку спешной корреспонденции "Экспресс", действовали до осени 1940. Марки поступали в продажу листами по 100 шт. (10 х 10).
Загорский выделяет в особый вид марки с водяным знаком не по всему кадру, ставя им совершенно адову цену (фото ). Такие звери образовались из-за сдвига некоторых листов во время печати часть марок, в результате чего марки попадали на край листа, где водяного знака не было. Соловьев также подтверждает наличие таких марок, но дополнительную премию за них не выписывает.

С пропусками мэтры во мнении разошлись. Загорский и Соловьев заявляют существование пропуска СК295Ра сверху у 10 коп (фото 5), Соловьев даже приводит его изображение (фото 3). Зверев же впрямую называет этот пропуск фальсификатом. Никаких разновидностей у набора не просматривается, разве что часть тиража отпечатана четче, более темными красками и с фоном, но дополнительную премию за это дело ни один из мэтров не назначает.

По проектам марок все мэтры пробуксовали. Загорский в каталоге проб приводит только два вида проектов, а в спецкаталоге пишет совсем уж полную чушь (фото 1), не имеющую с жизнью ничего общего. Наиболее полный и точный перечень проектов приводит Зверев, но даже у него прописаны не все встречающиеся в жизни проекты серии (фото2, 4). Справедливости ради, отметим, что проекты на картоне хоть и встречаются на аукционах, но встречаются чрезвычайно редко.
Приятный коллекционный набор, встречается в парах относительно недорого, и в квартах иногда проскакивает по цене от 1500 уе за все. В общем, надо брать )).

Трудно что либо сказать за культурологию набора. Разве что вот нам попался рекламный плакат «Спешная почта. Пользуйся срочно!», тиснутый в типографии Орехово-Зуево на виниловом полотне. Плакат выпущен по мотивам марки, не наоборот. Чем вдохновлялся Иваниваныч, подсказать не можем, увы и ах...

Дата выпуска 01.01.1932г.; фототипия на бумаге с водяным знаком "цветок и меандр". Зубцовка Г12:12¼.
Художник — И.Дубасов.

Серия марок 1932 года посвящена спешной или экспресс почте. Спешная почта обеспечивала быструю доставку почтовых отправлений адресату за дополнительную плату. Марки спешной почты изображают основные транспортные средства, используемые для транспортировки писем и посылок: мотоцикл, автомобиль и паровоз. На марках экспресс почты также имеется надпись «Exprès — Спешная почта».

Коричневая
Мотоциклист
Тираж - 500 000 шт.

Лиловая
Автомобиль
Тираж - 200 000 шт.

Зеленая
Паровоз
Тираж - 200 000 шт.

И действительно, до сих пор по аукционам мигрирует несусветное количество зримых доказательств этого события в виде соответствующим образом франкированных нашими марками почтовых отправлений со специализированными штемпелями и красивым красным каше (см. фото ниже). Столь существенное замечание моментально скопипастилось во все каталоги мира, и версия о специальном использовании серии на долгие годы поселилась в филателистическом коммьюнити. В соответствии с этой версией, 26 августа 1932 года состоялся «первый воздушный полярный рейс» по маршруту Земля Франца-Иосифа — Архангельск, а затем в конечные пункты назначения. Штемпель прибытия в Архангельск являлся «транзитным», так как большая часть почты адресовалась в Берлин, Вену и прочие другие города Западной Европы, а также Москву и Ленинград.









Тем не менее реальных сведений о полете было как-то удивительно мало, что Сашенкова, как журналиста нимало озадачило и сподвигло более детально изучить обстоятельства полета сорокалетней давности. Штудирование периодической печати того времени (газеты «Правда» и «Известия») не дало никаких сведений, подтверждающих факт состоявшегося перелета...Ни единой строчки, ни малейшего упоминания! Просмотр публикаций специализированной периодики и комплектов Бюллетеней Арктического института за 1932-1933 годы знаний не добавил, хотя именно в этом издании приводились точные даты всех полярных экспедиций и перелетов, имена участников, задействованные ресурсы, контрольные точки и так далее. К делу приобщилось письмо Эрнста Теодоровича Кренкеля, которое знаменитый радист отписал 27 декабря 1966г. в ответ на запрос одного из зарубежных корреспондентов. В нем Кренкель ясно указал, что никогда не слыхал о перелете с земли Франца-Иосифа 26 августа 1932г., и что известный полярный летчик Борис Чухновский, которому приписывают участие в этом перелете, и к которому Кренкель лично обратился за разъяснениями, также ничего об этом не знает. (Г.Э.Феспер «Почтовая история Арктики», т.2. /Vesper, Hans Ego. Die Postgeschichte der Arktis. Bd. 2. Dusseldorf, 1971). Дальнейшее следствие показало, что и впрямь, перелета Земля Франца-Иосифа вообще не было. Была филателистическая программа перелета, инспирированная Советским филателистическим агентством (СФА), но фактически мероприятие так и не состоялось.

1932.2. АВИАПОЧТА — ЭКСПРЕСС. 2-й МЕЖДУНАРОДНЫЙ ПОЛЯРНЫЙ ГОД.

Марки были выпущены для оплаты корреспонденции, отправлявшейся первым воздушным рейсом Земля Франца-Иосифа — Архангельск, который не состоялся и о чем будет расказано подробнее ниже. Конверты и почтовые карточки со специальными штемпелями продавались в филателистических магазинах. Основная особенность состоит в том, что у серии есть полноценный дублер в крупной зубцовке Л10¾ (фото 3), при этом зеленая крупнозубцовая марка распространена, а красная - оооочень редкая и дорогая. Более того, в природе существует совершенно уникальный красный зверь Г10½:12¼, известный только в гашеном виде за совершенно адову цену (фото4). Фана ради мы свели внешний вид зубцовок на одну плашку для сравнения (фото 5). Пропусков не зафиксировано, других разновидностей и дефектов нет.

Есть очень красивые проекты на картоноках, которые в поле нашего зрения не попадали, но приведены в каталоге у Зверева, которая корреспондируется со сведениями Валерия Борисовича (фото 1, 6). Также Александр Владимирович приводит любопытную информацию про пробу, которая может быть ошибочно принята за беззубцовку 50 коп красной марки.
Как видно, вся предпечатная подготовка этой серии невероятно дорогая, что не может не стимулировать негодяев. Опять же, Зверев сегодня у нас молодец, в его каталоге мы можем найти информацию о фальсификатах, сделанных перебивкой зубцов из отскоков перфорации. На этом вроде как и все. Марки в продажу поступали листами по 75 штук с форм-фактором 5х15.

Далее идет культурология. В этом наборе она небедная и даже где-то полудетективная. В середине 70-х наш известнейший журналист и крупный специалист в полярной филателии Евгений Петрович Сашенков озадачился изучением обстоятельств упомянутого выше рейса Земля Франца-Иосифа — Архангельск. Результаты превзошли все журналистские ожидания, исследование Сашенкова привело к революционным открытиям, которые он изложил в своей книге "Полярная почта" (изд. "Связь", Москва, 1975г). Мы опять обращаемся к этой замечательной книжке чего и вам желаем, книга интересная. Лучше мастера не скажешь, так что мы адаптировали статью Евгения Петровича к современным реалиям легкой редакционной правкой, что пошло ей на пользу. Некоторые факты в статье с 1975 года уже подустарели, да и слог у матерого журалиста был несколько формальный. Так что давайте подвигать, так сказать, ближе к теме.

Выпуску серии марок "Второй Международный полярный год" (МПГ) предшествовали немаловажнье события в истории мирового научного сотрудничества. Попытки организовать периодические наблюдения за полярными районами в международном масштабе вылились в провозглашение и проведение Первого (1882-1883), а затем, много позже и Второго Международного полярного года (1932-1933). Идея интернационализации изучения полярных областей, возникшая у австрийца Карла Вейпрехта, нашла отклик у ученых многих стран мира. Одиннадцать государств, активно участвовавших в проведении Первого МПГ, открыли 15 полярных станций. Готовясь к наблюдениям, одной из первых открыла в 1877г. свою станцию Россия; первая русская полярная станция, построенная в Малых Кармакулах на островах Новая Земля (72°23' С.Ш. 52°44' В.Д.), работает и по сей день. Почтового отделения в районе станции как не было в 19 веке, так нет и сейчас; ближайшее (и единственное на Новой Земле) почтовое отделение 163055 находится в поселке Белушья губа примерно в 100 км южнее станции. Специальных выпусков или филателистических документов Первого МПГ ни в России, ни в других странах не зарегистрировано, единственной иллюстрацией мог бы послужить сопроводительный штемпель, употреблявшийся в далеком прошлом обсерваторией в Соданкюлля (Финляндия), которая, кстати, работает до сих пор.

После столь существенного перерыва, Второй МПГ стал прямо выдающейся международной акцией ученого сообщеста. Советской секцией работ по программе МПГ руководили Юлий Михайлович Шокальскийи и Владимир Юльевич Визе. Что касается филателии, то, к сожалению, ни одно участвовавшее в проведении МПГ государство кроме СССР, не отметило событие приуроченными знаками почтовой оплаты. Зато советское ведомство отметилось отличной парой марок с одинаковым сюжетом: центральную площадь марки занимает географическая карта Северного полярного бассейна, слева изображен самолет «Фоккер Ф-3», применявшийся тогда на Севере в качестве средства оперативной доставки, а также контуры ледокола, ломающего паковый лед, в котором редакция «Советского коллекционера» признала ледокол «Сибиряков». И вот, где то с конца 50-х годов с этими марками образовалась интересная эпопея. В каталогах "Почтовые марки СССР" выпусков 1958 и 1970 годов имеется специальное примечание, разъясняющее назначение марок Авиапочта — Экспресс. Суть разъяснения сводилась к тому, что эти марки были выпущены для оплаты корреспонденции, отправлявшейся первым воздушным рейсом с Земли Франца-Иосифа и гасились специальным штемпелем.

Заблаговременно франкированные марками конверты и специальные почтовые карточки были оформлены СФА как авиаэкспрессные отправления. Марки погашены специальным круглым штемпелем с изображением самолета, надписью «Земля Франца-Иосифа» и календарной датой 26.VIII.32 (см.слева вверху). Дополнительно заготовки отправлений снабжались красивенным треугольным каше красной краской с надписью «Второй Международный полярный год 1932/33. Первый воздушный полярный рейс 1932». Подготовленная почта действительно обрабатывалась в Архангельске, транзитный штемпель имеет дату 28 августа 1932, причем применялись два типа штемпелей: диаметром 32 мм с литерой "В" или "М", диаметром 29 мм с литерой "3". Вся внутренняя корреспонденция далее получала штемпель прибытия в Москву 31.08.1932.
По прошествии века в каталогах чего только не являлось. Кроме упомянутого выше каталога 1958 года, напрмер, в каталоге «Советские специальные почтовые штемпеля» (1963г.) помещена ссылка на место гашения «Почтовое отделение на Земле Франца-Иосифа». Прикол в том, что ни штемпель гашения, ни марки на той самой Земле не побывали, более того, до сих пор постоянного почтового отделения на каком-либо из островов архипелага нет, лишь в 2021 году на острове Гукера, в той самой бухте Тихая открыли сезонное почтовое отделение 163110, которое обслуживает туристов круизных лайнеров с июня по сентябрь. В настоящее время во всех современных каталогах мэтры честно отмечают: "Рейс не состоялся" (фото 1).

Не касаясь мотивов, которые сподвигли СФА сфабриковать перелет, коллекционеру следует точно знать: полета на землю Франца-Иосифа не было. Если давать оценку с чисто филателистической позиции, то в данном случае коллекционер имеет дело со своеобразным филателистическим казусом. Эта продукция, довольно часто встречающаяся в коллекциях полярной почты, должна расцениваться как сувенирный выпуск и старинный курьез авиапочты: реальное гашение зафиксировало не реальный полет.

Дата выпуска 23.07.1932г.; фототипия на бумаге с водяным знаком "цветок и меандр". Зубцовка Л12¼.
Художник — И.Дубасов.

С 1932 по 1933 прошел Второй международный полярный год. Очередной полярный год, организованный международной метеорологической организацией, был призван сконцентрировать работу ученых и исследователей антарктического и арктического регионов. Участие СССР в программе Второго международного полярного года состояло в плавании ледокольного парохода «Сибиряков» по маршруту Мурманск — Владивосток. «Сибиряков» совершил первый рейд по Северному морскому пути за одну навигацию и открыл дальнейшие регулярные хождения судов. Также на заседании международной комиссии по проведению Второго международного полярного года советский ученый-географ П.А.Молчанов продемонстрировал аэрологический радиозонд, который использовался во время проведения научных мероприятий.В честь Второго полярного года почта СССР выпустила серию памятных марок с изображением карты северного полюса, самолета и ледокола.

Карминово-розовая
Тираж - 75 000 шт.

Зеленая
Тираж - 75 000 шт.

1932.3. 40-ЛЕТИЕ ЛИТЕРАТУРНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ М.ГОРЬКОГО (А.М.ПЕШКОВ, 1868-1936).

А вот культурология у этого весма скромного набора мощна, как атланты на Миллионной. Казалась бы, чего там, проходная ж серия. Ан нет, масштабная фигура Алексея Максимовича натурально формировала вокруг себя водоворот событий, масс и отдельных, столь же монументальных личностей. Так что, даже в двух невзрачных марках скрывается целый пласт событий и людей, в том числе и вовлеченных в создание миниатюр. В сети обнаружился великолепный материал талантливого колумниста Константина Кудряшова в АиФ, который прекрасно задает тон нашей истории, плавно сводящейся непосредственно к объектам исследования. Мы приводим адаптацию статьи, желающие могут почитать ее в первоисточнике.
...Итак, начнем издалека. 28 мая 1928 года на Белорусско-Балтийский вокзал в Москве прибыл поезд, который встречала многотысячная толпа. Вернее, встречала она не поезд, а одного-единственного пассажира, Алексея Максимовича Горького. Немецкий биограф Горького, Цецилия фон Штудниц, описывала его встречу так: «..Горький может продвигаться вперед лишь маленькими шагами. То и дело он должен пожимать руки, отдаваться объятиям и поцелуям...Но как только он продвигается на несколько метров, снова гремят аплодисменты, переходящие в восторженный рёв. Горький опять должен останавливаться, приветствовать, отвечать на приветствия, благодарить. Это не просто торжественная встреча, это триумфальное шествие. Нация ликует, ее идол вернулся на родину..».

В этом фрагменте нельзя не отметить неприятный тон: вроде бы факты изложены верно, но слова «восторженный рёв» и «идол нации» выдают то ли скрытое недовольство, то ли сарказм, а, скорее всего, сложную смесь чувств, в основе которой лежит банальная зависть. Дело в том, что если Горький и был «идолом», то не для отдельной нации, а для мировой культуры в целом. Ещё в 1904 году авторитетнейшее издание «Кембриджская новейшая история» в разделе «Современная Европа. Литература, искусство, мысль», констатирует факт: «Ведущими писателями современности являются Анатоль Франс, Лев Толстой и Максим Горький». Чуть раньше, в 1902 году, британский писатель Эмиль Диллон выпускает книгу-исследование «Максим Горький. Его жизнь и творчество» объёмом в 400 страниц. И этот «кирпич» расходится моментально — интерес к русскому писателю был грандиозным. Более того, за истекшие с тех пор четверть века он не угас, свидетельством чему номинации Горького на Нобелевскую премию по литературе. К тому моменту их было четыре (!) в 1918, 1923, 1928 году. В 1933 состоится ещё одна номинация, но об этом в год возвращения Горького на Родину пока еще никто не знает. История с последней номинацией многое объясняет. Ни для кого не было секретом, что премию должен будет получить русский писатель. Опять-таки, ни для кого не было секретом, что Горький её совершенно точно не получит. Почему? А потому, что Запад тогда уже провёл черту, упражняясь в том, что сейчас называли бы «отменой русской культуры». По одну сторону этой черты находились «хорошие русские» — те, кто уехал в Европу. А по другую сторону — «плохие русские», живущие в СССР или вернувшиеся туда. Вот их и надо «отменить». Ну, или хотя бы не замечать, какими бы гениальными они ни были. Нобелевская премия должна была достаться эмигранту, что и произошло — в 1933 году её получил Иван Бунин. В течение семи лет (с 1921 по 1928) Максим Горький формально принадлежал к «хорошим русским». Он выехал из Советской России в Германию, некоторое время лечился на водах в Чехии, потом перебрался в Италию. Иногда этот период его жизни называют эмиграцией, однако c самого начала и почти до самого конца своего пребывания за границей Горький сознательно не принимал никакого участия в том, что принято называть «общественной деятельностью эмиграции»: «..Здесь все друг друга ненавидят, все друг друга подозревают... Гоняются за мной интервьюеры и фотографы, снимают меня на улицах и настойчиво требуют, чтобы я поделился с ними своей мудростью. А я — не хочу. Распространяется слух, что я поссорился с Советской властью и уехал из России навсегда. Очевидно, поэтому ни одна белая газета, кажется, ещё не обругала меня».

C «белыми газетами» Горький не желает иметь ничего общего. Мало того, и с эмигрантами, которые настроены к нему дружественно, а к Советской власти — лояльно, тоже. 1 октября 1922 года в Берлинском доме искусств состоялось торжественное празднование тридцатилетия литературной деятельности Горького. Организовали его Андрей Белый, Алексей Толстой, Владислав Ходасевич и Виктор Шкловский. Трое из них вернутся на Родину уже в 1923 году. Однако и с ними Горький общаться не спешит. И на своё собственное чествование не приходит. <..> Когда Европа узнала о смерти Ленина, русскую эмиграцию захлестнула невиданная волна злорадного ликования. Горький, поддерживавший с Лениным дружеские отношения, конечно, был обижен и оскорблён. Но гораздо больше его расстроило то, что русские литераторы, ещё вчера так велеречиво говорившие о гуманизме и христианском всепрощении, способны радоваться смерти человека, пусть даже и политического противника. И не просто радоваться, а издеваться над его смертью. Он дважды принимался за статьи, посвящённые этой странной этике русской эмиграции и дважды их не публиковал в надежде, что эмиграция всё-таки образумится: «Я не хочу писать против людей. Пока — не хочу». Единственное, что он себе позволял, так это высказывать мнение в личной переписке. Из письма Горького Пришвину: «Вот смотрю я на то, что осталось, и вижу: гуманитарная интеллигенция наша, сущая “в рассеянии” по Европам, изумительно быстро потеряла лицо своё. Профессор Ильин, опираясь на отцов церкви и богословов, сочиняет “Евангелие мести”, в коем доказывается, что убивать людей нельзя, если только они не коммунисты. А боголюбивая неохристианка Зинаида Гиппиус возглашает присным: не нужно кричать о большевиках, “повесим их в молчании”. Сюда же примыкает и “богочеловек” Николай Чайковский, благословивший интервенцию...Я ежедневно просматриваю две-три эмигрантские газеты, и, знаете, тяжело видеть русских людей, которые так оторвались от России, так не чувствуют её и не хотят — или уже не могут? — понять судороги её возрождения, убеждая друг друга всё более малограмотно и скучно, что это — судороги агонии».

Все это мракобесие отвратило Горького от житья в Европе и подтолкнула вернуться на Родину. И когда принципиальное решение было принято, он после почти семилетнего молчания выступил публично, написав статью «О белоэмигрантской литературе», где наконец высказал всё, что давно в нем наболело: «Вы действительно играли значительную роль в процессе развития русской культуры, вы были достаточно энергичными рядовыми работниками её. Но эта работа ещё не оправдывает вашего самомнения и не может оправдать вашей дикой злобы к тем людям, которые ныне правят Россией...Да, в России правят жестоко, но Вам, призывавшим против русского народа “двенадцать языков”, не следовало бы говорить о жестокости. Кто поверит вашему гуманизму, читая и чувствуя, с каким сладострастием отмечаете вы ошибки и неудачи России, и как искренно огорчают вас успехи её? Атмосфера, всё сгущаясь, грозит разразиться последней бурей, которая разрушит и сметёт все культурные достижения человечества; против этой возможности работает только Россия...»
Статья была написана 5 апреля 1928 года. А уже 28 мая Горький вышел из поезда на Белорусско-Балтийском вокзале, навсегда порвав и с эмиграцией, и с надеждами на Нобелевскую премию. Встреча писателя длилась несколько часов; часть пути до дома, где Горький остановился, москвичи его несли на руках. Вот как рассказывает об этом писательница Надежда Шер: «Был весенний солнечный день. К площади Белорусского вокзала по всем прилегающим к ней улицам и переулкам шли люди, они несли яркие флаги, знамена, синие, красные, желтые воздушные шары, букетики первых полевых цветов. Гудела толпа, звенели песни; широко распахнулись окна домов; на балконах повсюду стояли празднично одетые люди. А на перроне вокзала в почетном карауле вытянулись ряды красноармейцев, отряды пионеров; шли делегации рабочих, писателей, ученых. Грохочет поезд, вагоны останавливаются. На площадке одного из вагонов стоит Горький — высокий, широкоплечий, может быть, немного похудевший, а глаза молодые, сияющие. К нему тянутся сотни рук, его подхватывают, несут; он пытается освободиться, и, когда это ему удается, его окружают дети — первый отряд пионеров, который он видит на Родине. Он наклоняется к детям, что-то говорит, а его слова подхватывает толпа, и он уже на трибуне, у микрофона. Горький безмерно счастлив, он с трудом сдерживает волнение; начинает говорить, но слова не слушаются его: «Вы уж простите меня, я не умею говорить, я уж лучше напишу, что сейчас чувствую…»

Событие было освещено предельно ярко, и в контекст источника вдохновения Александра Волкова четко попадают две фотографии, сделанные двумя потрясающими мастерами, которые, мы дорогой читатель, просто обязаны знать в лицо. Итак, знакомимся.

Дата выпуска 25.09.1932г.; фототипия на бумаге с водяным знаком "цветок и меандр". Зубцовка Г12¼:12.
Художник — А.Волков.

Выпуск почтовых марок 1933 года посвящен 40-летию литературной деятельности писателя Максима Горького. Первое произведение М. Горького - рассказ «Макар Чудра» — было опубликован в 1892 году. В последующие годы вышли всемирно известные работы М. Горького: «Песня о Буревестнике», «На дне», трилогия «Мои университеты» и другие. Памятный выпуск состоит из двух марок.

Основная интрига набора заключается в существовании беззубцовой версии 15 коп марки, не ясно по какой причине образовавшейся (фото 3). По Загорскому, беззубцовка продавалась на почтамте Ленинграда, соответственно, большинство гашеных беззубцовых

марок имеют оттиски штемпелей северной столицы. Также, по Звереву, беззубцовка встречается на филателистической корреспонденции из других городов, в т.ч. со спецгашениями. Разновидов и пропусков у марок нашего набора нет; в продажу марки поступали по 100 штук листами 10х10.
Пробные марки представляют определенный коллекционный интерес. В природе существуют марки с зубцовкой Л11½, наклеенные на картон с датой и типографской красной надпечаткой "ПРОЕКТ" (фото 1, 2). Проект с одиночной маркой 15 коп даже как-то продавался на Черике (фото 2, слева). Кроме того, в спецкаталоге Загорский упоминает о совсем уж диком артефакте - беззубцовой пробе контрастности/яркости на толстой бумаге без клея. По нашему разумению, такие случайные листки совсем уж шальные и филателистическая их стоимость очень трудно установима в силу абсолютной редкости.

Сравнивая два этих снимка, мы с вами, дорогой читатель, можем совершенно четко установить исходник, с которого рисовалась миниатюра. Конечно же, это Альперт. Думается, Волков посмотрел на снимки и выбрал более озорное, что ли, выражение лица Горького: действительно, если мы посмотрим на фото Кармена, то увидим сиюминутную озадаченность Алексея Максимовича, которая на миниатюре могла быть истолкована неверно.
Еще забавнее сама ситуация, когда были сделаны снимки. Судя по ракурсу, Роман Лазаревич был ближе к объекту съемки, а Макс Владимирович — левее чуть сзади. Вполне возможно, они были сделаны одновременно, и на фото Альперта попал момент, когда Кармен фотографировал Горького. Так что выражение лица у Алексея Максимовича может одно и то же, но разница в несколько градусов определила прочтение кадра, и, соответственно, конечный выбор Волкова.

Давайте вообразим сценку, произошедшую на Белорусском вокзале теплым майским утром 28 мая 1932 года:

— Алексей Максимыч, Алексей Максимыч! (Кармен, машет левой рукой, прильнув к видоискателю).
Толпа гудит, Горький не слышит, смотрит поверх голов. Альперт пробивается к вагону.
— Алексей Максимыч, дорогой ты мой, ну, Алексей Максимыч! (Кармен, машет и левой рукой, и правой с зажатой в ней камерой).
Толпа гудит еще сильнее, Горький по-прежнему, ничего не слышит, Альперт почти уперся в спину Кармена.
— Черт эмигрантский, смотри уже в камеру, заколебал, гад! (взвыл Кармен в отчаянии и прильнул к видоискателю).
Толпа неистовствует, обрывки слов долетают до Горького, Горький тянет шею, силясь расслышать, откуда летит что-то про эмигранта. Альперт, не теряя времени, растопыривает камеру и тоже ныряет к видоискателю.
— Чегоо-о-о-о-о? Кто эмигрантский? (Горький, свесив усы и вытянув губы трубочкой).
Кармен — "щелк".
— Алексей Максимыч! Добро пожаловать с эмиграции на Родину, говорю, дорогой вы наш, заждались ведь, чесслово, Алексей Максимыч! (Кармен, радостно).
— Аааа! То-то ж! Давай, спасиб, милок! (Горький, приподнимает усы и усмехается).
Альперт, из-за спины Кармена и чуть левее — "щелк".
Толпа оттесняет фоторепортеров, поезд медленно ползет к полной остановке. Кармен с Альпертом стоят в редеющей толпе. Тепло и пахнет тополем.
— Макс, давай еще пятнадцать минут, и на Ямскую по пивку? Весь вымок, как мышь с этим Горьким.
— Ром, без вопросов. По пивку и пожрать че-нибудь, а потом в редакцию.
— Согласовано.

Кармен Роман Лазаревич — оператор, фотограф, режиссер, сценарист, писатель, педагог. Лауреат трёх Сталинских премий, Ленинской премии, Государственной премии СССР, герой Социалистического Труда. Статья про Романа Лазаревича в Вики длиной примерно как у Пинк Флойд, описание его заслуг по длине раза в два больше настоящей статьи. Самые известные работы Кармена: «Испания» (1939); «Разгром немецких войск под Москвой» (1942); «Ленинград в борьбе» (1942); «Берлин» (1945); «Нюрнберг. Суд народов» (1946); «Повесть о нефтяниках Каспия» (1953); «Вьетнам» (1955); «Покорители моря» (1959); «Пылающий остров» (1961); «Великая Отечественная» (1965). О Романе Лазаревиче очень много информации в интернете, в том числе и довольно личной. Мы рекомендуем великолепную статью на сайте Музея ЦСДФ.

Альперт Макс Владимирович — советский фотограф и фоторепортёр. Один из родоначальников советской серийной репортажной фотографии. До войны работал работал в журнале «СССР на стройке» и газете «Правда», где снимал портреты практически всех крупных советских и зарубежных политиков, военных, писателей и спортсменов. Во время Великой Отечественной войны был корреспон-дентом ТАСС и Совинформбюро, непосредственно участвуя в боевых действиях. Снимал Парад Победы 24 июня 1945 года в Москве. В послевоенные годы был ведущим фотокором агентства «Новости»; в 1966 году получил звание Заслуженного работника культуры РСФСР.
Макс Владимирович не столь мастит, как коллега выше, но одну из его работ знает, без преувеличения, каждый советский человек. Это работа «Комбат», ка которой изображен младший политрук Алексей Гордеевич Еременко. О Максе Владимировиче есть авторская книга, которая так и называется — «Макс Альперт». И написал ее Роман Лазаревич Кармен.

Коричневая
Тираж - 200 000 шт

Синяя
Тираж - 100 000 шт

"По сравнению с утвержденным проектом печать
чище, в смысле силы тона есть некоторая утрата, но это нисколько не мешает общему художественному впечатлению. Печатать необходимо с тоном который имеется на этом листе, что представляет известную ценность в художественном отношении. 24/IX/31г."

Серо-стальная
Тираж - 750 000 шт

Второй выпуск серии «Дирижаблестроение» был приурочен к торжественному вводу в строй Днепрогэса 10 октября 1932 года. Выпуск состоял из одного номинала 15 коп; на марке изображен полет дирижабля над строящимся Днепрогэсом. Марка повторяет дизайн марки аналогичного номинала 1931 года; исполнена в серо-стальном цвете.

1932.4. ДИРИЖАБЛЕСТРОЕНИЕ.

Совершенно уникальный объект с коллекционной точки зрения. Во-первых, марка выпущена невиданным для тех лет тиражом, во-вторых одна марка предоставляет просто нереальни штрокое поле для коллекционера: четыре варианта зубцовки, четыре варианта размера рисунка, встречается в квартах, шестиблоках и прочих листах, три толщины бумаги (0.08, 0.095 и 0.11 мм примерно) желтого, серого и белого цвета, желтый и бесцветный клей, с фоном и без фона, пробы, проекты; плюс ряд модификаций мультиплицируются между собой… брррр. Не часто такое встретишь (фото 1). Разновидами марки можно покрыть несколько страниц кляссера и потратить на это 2−3М руб как здрасьте.
Итак, базовая зубцовка Л12¼, затем, сильно реже Л13¾. Далее, очень редко и дорого Л10¾, которые встречаются, в-основном, гашеными ( известно листовое филгашение «РОШАЛЬ МОСК. ГУБ. 13−3-33»).

В конце у нас идут беззубцовые единороги, отпечатанные (по слухам) в количестве 120 штук, что соответствует примерно 3 листам беззубцовок и которые, очевидно, в продажу не поступали. В спецкаталоге Загорского приведены невероятные фрагменты листов беззубцовок на зависть филателистической публике (фото 3).

Широко распространены фальсификаты зубцовки Л10¾,нам попадались и счищенные штемпели, и перебитые зубцовки, которые начинают заползать на рисунок; Зверев даже пишет про экзотические врезки рисунка. Беззубцовки делаются обрезкой зубцов из отскоков, посему крупные зубцы и беззубцовки лучше брать с сертификатами. В продажу марки поступали листами по 40 штук с форм-фактором 8х5.

Пропусков у серии нет, а вот предпечатная подготовка очень даже неплохая. Эта марка, судя по всему близка сердцу Валерия Борисовича, он очень красиво и много про нее всякого нарисовал и привел в качестве иллюстрации своей правоты (фото 2).
Из приведенной информации следует, что варианта было два - в выпуск 1932 года копировать марку 1931 года номиналом 15 коп или 50 коп? Утвердился вариант 15 коп. Настоящий молодец сегодня Валерий Борисович, он очень подробно все расписал, хотя и у Зверева инфа о пробах 50 коп также промелькивает (фото 4). По Загорскому, дело было так:

Теперь минутка культурологии. Автором самой красивой миниатюры в наборе 1931 года, а следовательно, и нашей марки, является Федор Петрович Слуцкий (1898–1967). Это как раз тот случай, когда в создание миниатюр марок почтовой оплаты попадал совершенно случайный человек, неведомо каким ветром занесенный в длинные коридоры Гознака. Откровенно говоря, про него и рассказать толком нечего. Более того, сам про себя Федор Петрович ничего толком рассказать не мог, удивительно ровная жизнь советского художника. В автобиографии Федор Петрович особо отмечал, что большую работу провел при создании здания театра в Ташкенте, дорогая редакция же запомнила Слуцкого по презабавнейшим плакатам, посвященным обращению с книгами. Короче говоря, наш дирижабль — это самое лучшее, что сделал художник в своей жизни. Интернет ничего про Федора Петровича не знает, тем паче, не знает, как он выглядит. А мы вот знаем. И вы теперь знаете.

• 50 копеек была сделана металлографией на листе толстой бумаги а-ля картон в черно-сером цвете (фото 5-2), а также сделаны цветопробы (бирюзовая, синяя и лиловая) на бумаге без водяных знаков.
• 15 копеек пробовали литографией на бумаге с водяными знаками, потом металлографией в черно-сером цвете на листочке(фото 5-1), а потом металлографией на большом листе без воды (фото 6).
• Загорский еще пишет про зубцовый проект на картонке, но нам он не встречался.

За сим вроде как бы и все, что весьма не мало для одной-то марки, согласитесь!

Дата выпуска 01.10.1932г.; металлография на бумаге без водяного знака. Зубцовка Л12¼.
Художник — Ф.Слуцкий.

Ярко-красная
Тираж - 200 000 шт

1932.6. 10-ЛЕТИЕ МЕЖДУНАРОДНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ ПОМОЩИ БОРЦАМ РЕВОЛЮЦИИ (МОПР).

Очень стильная, ярко-красная одиночная марка, а-ля агитфарфор 30-х годов выполнена большим мастером театрального искусства Федором Федоровичем Федоровсим. Марка напечатана без брака, существует лишь вариация с дефектом клише (фото 1). Поступала в продажу в листах по 100 штук (10х10). Как писалось выше выпуск был приурочен к конгрессу МОПР, проходившему в Москве с 10 по 19 ноября 1932 года. Марка предназначалась для дополнительного сбора с международной закрытой авиапочтовой корреспонденции. На конгрессе для гашения марки применялся специальный штемпель (ниже). Встречается в квартах, и на отправлениях тоже не редкость.

Валерий Борисович в своем каталоге приводит красивый проект из трех марочек (фото 2,3), наклееных на одну картонку, правда приводных меток, как пишет Александр Владимирович, мы не наблюдаем. Также нам попадалась проба марки в зеленом цвете. Обратите внимание на отличия от проекта в номиналах (фото 4). На черике эта проба ушла за довольно мощную сумму не смотря на унылый, в целом, вид.

Теперь немного культурологии. Международная организация помощи революционерам (МОПР), была создана в 1922 году решением 4-го Конгресса Коминтерна. Организация определялась как внепартийная и ставила своей задачей юридическую, моральную и материальную помощь заключённым борцам революции, их семьям и детям, а также семьям погибших товарищей, объединяя вокруг себя широкие массы рабочих, крестьян и мелких служащих без различия их партийной принадлежности. К 1924 году организация имела секции в 19 странах. К 1932 году МОПР объединяла 70 национальных секций, включавших около 14 млн. человек.

Юбилейного марка 50 коп выпуска «10-летие Международной организации помощи борцам революции» (МОПР) была приурочена к конгрессу организации, проходившему в Москве с 10 по 19 ноября 1932 г. На марке изображен символический рисунок - рабочий, разламывающий решетку, и руки в оковах, протянутые к нему.

Дата выпуска 05.11.1932г.; литография на бумаге с водяным знаком "цветок и меандр". Зубцовка: Г12 ¼:11¾.
Художник — Ф.Федоровский.

Есть определенный дополнительный цимес в том, что артефакты МОПРА бывают как глобальные, типа нашей марки, так и местечковые, которые запускались региональными или сепаратистски настроенными ячейками МОПР, что делает эти вещичкм прямо редкими. Какой хлам нам не попадался только с символикой МОПР. Тут тебе и непочтовые марки, и рекламные марки, и марки по уплате взносов. Целая куча фалеристики, причем упоительно красивой, всякие там значочки, медальки, фрачники, жетончики кружечных сборов. А уж почтовые карточки, агитационные конверты — это отдельная песня. Это мы плакаты еще не вспоминали! Короче, collectable темы МОПРа чрезвычайно емкая и плодотворная, хотя и не совсем филателистическая. Правильно собранный и должным образом оформленный материал по этой теме может получить хорошую медаль на любой выставке, а сама такая гибридная коллекция на вид будет выглядеть внушительно, как главный калибр линкора "Миссури".

До 1936 года МОПР, как и НКВД, имел право на выдачу разрешений на въезд в СССР. В СССР по каналам МОПР эмигрировали около 9 тысяч революционеров из разных стран. Участники МОПР платили членские взносы, с которых организация, имея отделения в десятках стран мира, оказывала денежную и материальную помощь осуждённым революционерам во всем мире.
Соответственно, после столь внушительной деятельности организации осталось много всякого коллекционно скарба, который мы с вами дружно обожаем.

1932.7. 1-Я ВСЕСОЮЗНАЯ ФИЛАТЕЛИСТИЧЕСКАЯ ВЫСТАВКА В МОСКВЕ.

Приступая к работе над этой статьей, дорогая редакция испытывает мистический трепет и плохо сдерживаемое волнение. Еще бы. Мы касаемся величайшего раритета филателии СССР; набора, в который условно входит первый сувенирный почтовый блок СССР под кодовым названием "картонка", один из самых желанных экспонатов любой коллекции советских марок. Скорее всего, это один из двух самых дорогих объектов советской филателии на все времена, в конце октября 2008 года одна из уникальных картонок была продана на Черристоуне за беспрецедентную цену 776К долларов, что возвело картонки в ранг полумифических реликвий, вокруг которых быстро сложилось нечто вроде былинного народного творчества. В длиннющей статье ниже мы собради воедино существенную часть доступного материала и попытались нанизать известные факты на нитку логики, дабы попытаться разобраться в реальной истории происхождения картонок и степени их соответствия установленным сообществом фантастическим ценам. Очевидно, мы не смогли устоять перед искушением разбавить факты собственными домыслами, создав для благодарного слушателя "...удобоваримое блюдо из полуправды и лжи", как говаривал капитан Волверстон в известной книжке Сабатини. Поэтому читатель волен поступать с нашей точкой зрения как ему заблагорассудится. Рано или поздно правда прорвется на свет, и мы будем тешить себя надеждой, что мы придали этому движению вверх определенный импульс.

Итак, сухая коллекционная часть. Марки поступили в продажу в день открытия выставки, 5 декабря 1932г, в Музее изобразительных искусств им. А.С.Пушкина. Изначально Всероссийское общество филателистов через журнал "Советский коллекционер" уведомило любителей, что марки на выставке будут продаватьсяь втрое выше номинала (по 45 коп и 1pуб 05коп соответственно) с целью компенсации расходов, связанных с организацией мероприятия, что и было реализовано. К выставке была подготовлена красивая полиграфия в виде пригласительных карточек, более скромных билетов и особых сувенирных блоков, выпущенных ограниченным тиражом (500 экземпляров), которые вручались почетным гостям, приглашенным на открытие выставки. 25 экземпляров блока были снабжены дополнительной надпечаткой: «Лучшему ударнику Всесоюзного Общества Филателистов» и ими награждались члены общества, безвозмездно работавшие по организации и оформлению выставки. Тут же производилось гашение марок и блоков специальным штемпелем с текстом "ВСЕСОЮЗН.ФИЛАТЕЛИСТ.ВЫСТАВКА/МОСКВА". В день открытия выставки применялась красная краска, в остальные дни черная.

У синей марки 35 коп есть модификация с крупной зубцовкой Л10¾. У черной есть чрезвычайно редкий официальный пропуск слева (фото 1), который даже мелькал на бидспирите и продался по цене крыла аирбаса. По пробам серии приведена отличная информация в специальном каталоге Загорского (фото 2), блестяще проиллюстрированная соответствующим паспарту c наклееными четерьмя проектами Л11½ (фото 3). В продажу марки поступали листами по 75 штук с форм-фактором 5х15. Про марки за сим — все, и куда как занятнее истории, связанные с сувенирным блоком (фото 2, 3).

Сувенирный блок отпечатан на очень плотной бумаге ( картоне ) размером 169х119 мм. Также встречаются блоки с увеличенным размером поля 190х137 мм без текста внизу, который в каталогах Загорского и Зверева фигурирует как проба. Большая часть сохранившихся блоков имеет мелкие дефекты - пятна ржавчины, следы сгибов на уголках и пр. На блоке помещены в натуральных цветах и размерах крест-накрест четыре почтовые марки серии. Внизу блока надпись на русском и французском языках: «Народный комиссариат Связи СССР», свидетельствующая об официальном характере его выпуска. Приказа наркома о выпуске блоков в почтовое обращение не было, что, учитывая крайне ограниченный тираж и сувенирное назначение, а также новизну издания блоков в СССР, по-видимому, и не требовалось. Однако почтовому отделению на выставке было дано указание беспрепятственно принимать письма, оплаченные блоками или вырезанными из них марками, правда, никаких официальных бумаг по этому поводу не обнаружено (фото 4).
В продажу блок не поступал, некоторая часть была разослана организаторами выставки вместе с гостевыми пригласительными билетами. Приглашенный на открытие выставки получал только один экземпляр блока. Как правило, их оставляли в чистом виде, но известны блоки, гашеные красной краской; на Черристоуне таковые уходили за 100К долларов. В связи с сувенирным назначением блока, в филателистическом сообществе давно ведется дискуссия: можно ли картонку считать почтовым блоком? Однозначного ответа на этот вопрос до сих пор нет, отношение к ней у коллекционеров зачастую полярное. Тем не менее, с 80-х годов она традиционно включается во все российские каталоги, является одним из самых редких блоков СССР и совершенно вожделеннымм объектом для коллекционеров. Среди засветившихся на торговых площадках блоков, мы можем выделить следующие основные коллекционные разновиды:

Существует еще подписная картонка c надпечаткой "ОБРАЗЕЦ К ДОКЛАДУ ВЦИК №16832" (фото 5) и упомянутый выше проект без текста "Народный Комиссариат Связи СССР'' на двух языках внизу блока. Нам такие артефакты не попадались, так что мы оставим их за кадром. Но даже и без них легкая калькуляция блоков на картинке выше выводит нас на общую стоимость 1.3М долларов, что дает представление скромному коллекционеру о размере инвестиций в бумагу, если вдруг коллекционеру приспичило собирать генеральную коллекцию марок и блоков СССР 1932 года.
Само собой, такие суммы и объекты не могут не обрастать совершенно потрясающими воображение историями и версиями. Побродив по тематическим форумам и послушав на кухнях байки за рюмкой чая, дорогая редакция написала небольшую повесть с картинками "О Картонках". Считаем настоящий абзац прологом и тут же ныряем с головой в омут загнимательной филателистической культурологии.

В сухом остатке от информации, которая циркулирует в филателистическом сообществе остается примерно следующее. Председатель президиума ВОФ МО Нуркас Эдуард Михайлович был награжден одним из трех именных блоков во время Всесоюзной филателистической выставки 1932 года. Два других блока были предположительно вручены председателю Северо-Западного отдела ВОФ (Петру Буткевичу) и Генриху Ягоде с неясной формулировкой. По истечению некоторого времени Нуркас был репрессирован, попал в ИТЛ и передал блок врачу лагерного лазарета. Родственники последнего вывезли блок за границу и умудрились его пристроить через аукцион за рекордную сумму. Судьба двух остальных именных блоков остается загадкой. Тем не менее, Эдуард Нуркас вышел из лагерей, прошел войну, так как с ним и его супругой общались до середины 80-х годов и некоторые близкие люди даже видели какой-то блок с надпечаткой в его коллекции марок.
...Поразительно, как трансформируется и обрастает легендами информация всего за каких то лет 50-80, даже при условии ее документирования и доступности. Прочитав все три истории выше, чисто эмоционально представляешь Эдуарда Михайловича эдаким солидным пикейным жилетом с усами и крулыми очками, с часами на цепочке. Сидит такой важный филателист за огромным столом, заваленным кляссерами, письмами и официальными бумагами ВОФ. Приходят злые НКВДшники, крутят руки, и дальше как в плохом фильме: лагерь, Колыма, зеки в телогрейках и добрый врач в таких же круглых очках, как кадром ранее у Нуркаса, дрожащими руками забирает картонку из рук исхудавшего профессора и прячет ее в нагрудном кармане застираной гимнастерки. Ага.

В конце 2025 года случилось событие, которое привлекло внимание дорогой редакции и заставило переосмыслить общеизвестные [казалось бы] факты, с головой занырнуть в историю и задвинуть вышеописанный эмоциональный паттерн на помойку. В результате, коллектив нашей редакции полностью поменял свою [навязанную обществом] точку зрения относительно картонки как филателистического раритета и уникума. 20 декабря 2025 года торговый дом "Филаукцион" разыграл предположительно четвертую именную картонку (Картонка 4 в нашей классификации) с дополнительной надпечаткой "Техническому редактору журнала "СК" - Э.М. Нуркас" с сертификатом подлинности, выданным Леонидом Киржнером. В описании лота были сделаны следующие комментарии: "На сегодня известно только два блока с дополнительной надпечаткой и оба на фамилию Э.Нуркас. Блок из семьи Э. Нуркас. Нуркас Эдуард Михайлович, 21.06.1909-11.11.1993. Председатель московского общества филателистов. Воевал с 1941 по 1945. Имеет медаль за взятие Кёнигсберга. В составе 5 танковой Армии дошёл до Берлина". Будем считать появление четвертой именной картонки отправной точкой нашего небольшого расследования.

Глава четвертая. Поиск правды.
Давайте попробуем обратиться к личности Эдуарда Михайловича, как к единственному достоверно установленному адресату именных картонок. Даже дважды адресату. Если откинуть драматично-патетические истории, то первое, что бросается в глаза, это возраст Эдуарда Михайловича в 1932 году. Если погуглить внимательно, то историческим местом захоронения фамилии Нуркас в Москве является Введенское кладбище в Лефортово, где мы можем найти даты жизни Эдуарда Михайловича (1909-1993), его супруги, Розины Давидовны (1913-1988), упомянутой во второй главе и старшего брата Эдуарда Михайловича, Михаила Михайловича Нуркаса (1901-1980). Эти данные корреспондируются с данными, указанными в описании блока, и отчасти, с данными во второй главе с поправкой на художественные неточности автора, Анатолия Комаристова. Таким образом, на момент проведения филателистической выставки Эдуарду Михайловичу было...23 года, что смутило Андрея Жукова, автора нашей третьей главы. Легкий поиск в "Памяти народа" возвращает нам красноармейца Нуркаса Э.М., 1909 г.р., призванного в РККА с 10.07.1941г Свердловским РВК г.Москвы, прослужившего в артиллеристской группе реактивной артиллерии №2623 5-ой гвардейской танковой армии. Дополнительно, в наградном листе мы узнаем, что Эдуард Михайловичбыл был легко ранен в 1942, тяжело ранен в 1943 и признан негодным к строевой службе. Внутренний долг не дал Эдуарду Михайловичу оставить боевых товарищей, и Победа застала его в Восточной Пруссии старшим повозочным госпиталя легкораненых, где он и получает медаль "За отвагу", инициативно обеспечивая питание бойцов госпиталя. На конец Войны Эдуарду Михайловичу 36 лет. Попутно мы узнаем из военных мемуаров "В полосе переднего края", что в момент призыва Свердловским (!) РВК Нуркас работал в "Известиях". Можно считать фронтовой путь Эдуарда Михайловича понятным и подтвержденным. Эдуард Михайлович, спасибо вам за ваше мужество, стойкость и солдатские страдания! В этом месте мы дружно начинаем сомневаться о репрессиях в отношении Эдуарда Михайловича, как-то не вяжется призыв в первые дни войны и работа в "Известиях" с репрессиями.

Теперь обратимся к надпечаткам на блоках. Тот самый исторический блок №3 имел именную надпечатку "Председателю Президиума МО", новый №4 (но не менее исторический) "Техн.редактору журнала "СК", и оба на Эдуарда Нуркаса, которому, напомним, 1 июля 1932 года стукнуло 23 годочка. Имеет смысл проверить историческую правдивость надпечаток. Начнем с более простого технического редактора.

Журнал "Советский коллекционер" имеет свою историю, она не вот, чтобы прямо интересна, но кое-что мы из нее можем выловить. До 1931 года журнал был основным печатным органом ВОФ, а вот в 1932 году ВОФ договорилась с СФА о совместном выпуске журнала. Со стороны ВОФ представителем стал председатель правления Общества Казимир Ипполитович Дунин-Борковский, со стороны СФА - заведующий Ассоциацией Михаил Васильевич Милосердов, главредом стал Дунин-Борковский. Вся редакционная политика была пересмотрена, художником и автором нового дизайна журнала стал Васильвасилич Завьялов, техническим редактором стал Эдуард Нуркас. К огромному сожалению, этот альянс просуществовал всего год. Журнал "Советский коллекционер" прекратил свое существование сразу после проведения Выставки за неимением технической базы (денег, другими словами) и был реанимирован вновь только в 1966 году. То есть вторая надпечатка соответствует исторической правде. Вторая надпечатка также правдива. Если судить по прессе, то в марте 1931 года Нуркас был назначен председателем МО ВОФ, далее регулярно печаетается в "Коллекционере", а в апреле 1932 года Эдуард Нуркас пишет довольно обширную статью в "Советском коллекционере" о состоянии дел в московском отделе ВОФ, из которого в целом становится ясна структура управления и уровень вовлеченности специалистов в административную работу отдела. Эдуард регулярно подписывается как руководитель московского отделения ВОФ, а на следующей странице мы можем увидеть воочию все правление МО ВОФ с нашим героем точно по центру. Будем считать смысловую часть надпечаток полностью подтвержденной. Попутно, как в "Собаке Баскервилей", пожилой профессор исчезает из нашего воображения, и его место занимает доктор Мортимер молодой подвижный Эдик, на таких серьезных щах, в светлой рубашке и темно-коричневом юношеском пиджаке.

Теперь мы предлагаем посмотреть на техническую сторону исполнения надпечаток. Помимо сертификата Киржнера, подтверждающего аутентичность происхождения картонки, что само по себе не мало, мы поиграли в Фотошопе над совмещением изображения картонки №4 (50% прозрачность) с картонкой №3 (фон). Обратите внимание на схождение слоев,

• микротекст внизу кадра на своем месте на 100%,
• параллельность и сходимость миниатюр марок 100%,
• сходимость совпадающего текста (лучшему ударнику всеросийского общества филателистов) 100%,.
• сходимость в последней строке, в позиции "Э.М.Нуркас" также 100%.

Разница только в последней строке, в левой, отличной части текста. Смеем предположить с большой долей вероятности, что картонка №4 тоже подлинная и сделана на том же оборудовании и в то же время, что и картонка №3.

Глава пятая. Область предположений.
Следующий логичный шаг - попробовать предположить, как вообще образовались эти картонки. Итак, апрель 1932 года. Шустрый юноша, зараженный боевым задором, который возглавляет московское отделение ВОФ, носится с презентациями, наставляет пионеров, пишет ответы на письма недовольных коллеционеров, бумагу ищет, выпускает журнал. А на пороге грандиозное дело: надвигающаяся Всесоюзная филателистическая выставка. Подготовка выставки является делом чести Дунина-Борковского, как руководителя неспокойного и даже где-то мятежного ВОФ. Дел много: надо показать и эффективность руководства, и выдержать политическую линию, и пригласить массу советских, и (что весьма опасно) иностранных гостей, да просто провести резонансное мероприятие при хроническом недостатке людей и средств. Физически работы очень много, надо бегать, договариваться о площадке для проведения, собирать деньги, приглашать участников, обдумывать формат мероприятия, готовить пригласительные и прочую полиграфию... организовывать, одним словом. Под руками у Казимира Ипполитовича ресурсов не много, прежде всего московское отделение ВОФ и его энергичный руководитель Эдик, который к тому же успешно занимается подготовкой к печати "Советского коллекционера". Не сомневаемся ни секунды, что задача подготовки всей печатной продукции к выставке попала в зону ответственности Нуркаса, и проактивный руководитель отделения честно взялся за дело, взяв на себя обязательства, о которых также отписался в родном журнале.
Сейчас уже не установить, чья была идея отпечатать сувенирные блоки в принципе, и добавить к ним надпечатки - тем более. Поверхностно занырнув в вопрос количества существующих картонок, дорогая редакция столкнулась с удивительным фактом. Информация о точном количестве блоков с надпечатками появляется ниоткуда. В каталогах 1933 года, самых близких к Выставке, о картонке ничего не говорится; в каталоге 1955 года она упоминается вскользь без тиража по цене 10 руб против 1.45 коп за черную марку. Похоже, что первое упоминание об "Ударнике" было в статье С.Кристи в Филателии 1974 №4 "О редких и редчайших". В каталоге Спивака 1983-го впервые указывается надпечатка "Ударник", но без упоминания именной. Ляпин, по видимому тоже интересовался этим вопросом, в его каталоге выражено сомнение в официальных данных. По оценкам Ляпина тираж картонок около 1000 штук, при этом "Ударников" 40-50 штук. Еще более обтекаемую формулировку применяет Загорский: "На некоторых блоках дополнительно указывались должность, инициалы и фамилии награжденного. Эти блоки вручались руководителям Наркомата связи и СФА", хотя мы то с вами точно знаем, что именная картонка не относилась ни к СФА, ни к Наркомсвязи, она относилась к ВОФ, а еще точнее, один раз к президиуму московского отделения и второй раз к журналу "Советский коллекционер", и обе на Нуркаса.

Удивительное дело. Шеф Нуркаса по журналу и председатель ВОФ был известнейший в филателистическом мире бывший польский дворянин, переводчик, художник и коллекционер Дунин-Борковский. Дважды на весь честной филателистический мир наградить молодого технического редактора Эдика, при этом дважды прокатив амбициозного себя, любимого Казимира Ипполитовича, отжавшего от филателистической кормушки самого Чучина, выглядит ... просто невозможным. Не, наверное, в благодарность за помощь Эдика в организации выставки его надо было наградить каким-нибудь красным треугольным вымпелом, но так эксклюзивно, чтобы Нуркас впечатался в филателистическую коллективную память, а Дунин бесследно исчез? Да ну нафиг. Кстати, Казимира Ипполитовича таки взяли за зябры в 1934, но, видимо, хитрый польский гусар смог увернуться от нквдшных любителей филателии: последние его замечательные переводы с польского зарегистрированы уже в 1956 году.

Самое время вспомнить еще об одном важном факте. Старший брат Эдуарда Михайловича, Михаил Михайлович, о котором мы упоминали выше, также вошел в историю, но как виднейший специалист по полиграфии. И не просто как специалист, а как общепризнанный мастер, зубр типографского дела и автор кучи учебников. Нуркас-старший одних пособий написал больше двадцати штук, не говоря про более мелкие труды и статьи. В 1932 году Михаил Михайловичу был 31 год и он точно работал в типографии, по другому такого обширного опыта не набраться, и, скорее всего, юный Эдуард Михайлович, будучи ответственным редактором журнала, так или иначе работал со своим родным братом, потому что это абсолютно логично, если не будет доказано обратное. Конечно, здесь мы вступаем в область предположений, но эти предположения имеют под собой основания.
Итак, в какой то момент Эдик получает коробки с полиграфей к выставке и мерчем (пригласительными, например, билетами, карточками и картонками), которые скорее всего шли просто по накладной, так как за официальный филматериал картонки признаны не были, и до сих пор приказа Наркомсвязи о печати блоков не обнаружено. Казимир Ипполитович давеча напомнил Эдику тиснуть надпечатки для ударников на некотором количестве сувенирного мерча, после чего Эдик полетел к братану на работу с пачкой картонок, которые он взял с небольшим запасом рукой из коробки. Таким образом, мы имеем следующую сцену: 22-х летний Эдик, рядом 32-летний Мишаня Нуркас, печатный станок и пачка картонок, на которые надо нанести заданную надпись. Друзья мои, мы готовы поставить ржавый гвоздь против золотого соверена, что два молодых пацана не только потренировались на некотором количестве картонок красиво размещать надпечатку, но и в последних проходах старший братан перебрал набор и тиснул младшему несколько приятных надпечаток с убывающей серьезностью. Лично мы точно сделали бы так, это очень по-человечески и жизненно. Никто же не знал, что эта хрень будет впоследствие стоить чемодан долларов.

Дальше как бы понятно. Картонки были заткнуты куда-то в альбомы, Эдуард Михайлович из юного Эдика превратился в матерого бойца, прошедшего горнило ВОВ, было совсем не до филателии. Картонки с надпечатками брата по-прежнему лежали как сувениры, но потихоньку отношение к ним несколько изменилось. К 80-м годам стало очевидно, что в руках Эдуарда Михайловича осели серьезные исторические ценности, однако, с неясной стоимостью, так как было непонятно, Мишина надпечатка испортила или усилила картонку. В годы лихолетья одна из картонок с самой серьезной надписью по случаю перекочевала к Шломо Штерну, и проворный ближневосточный специалист смог феерично пристроить семейное творчество за адову цену.

Ни разу не удивимся, если для такой блестящей финансовой операции Шломо пришлось родить драматичную первую главу про ГУЛАГ и врача, чтобы обеспечить романтический провенанс вполне бытовой истории. Провенанс, не имеющий, однако, никакой исторической правды под собой. Кстати, Шломо Штерн тяготеет к художественному творчеству, пишет стихи и вообще человек артистичный и харизматичный. Ему такую историю сочинить и запустить в доверчивый народ — как пейс на палец намотать. Вполне возможно, что в семье Нуркасов имелись (-ются) другие картонки с шутливыми надпечатками, может, их было только две, может мы слишком тут заигрались в "Собаку Баскервилей", но факт остается фактом, теперь подлинных именных картонок две, и есть новое интересное поле для исследователя истории филателии СССР. Что касается остальных именных картонок, то их, скорее всего, не было, а при разговорах про тираж надо добавлять слово "примерно". Примерно 500-600 штук картонок, из них примерно 25-30 ударникам и 2-3 пробные надписи на имя Э.М.Нуркаса, выполненные при изготовлении надпечаток ударникам. Вопрос, сколько это может стоить, решать, друзья-коллекционеры, вам. По нашему оценочному суждению, цена 776К долларов характеризуют не столько историческую ценность таких артефактов, сколько уникальные деловые способности Шломо Штерна.

Дунин-Барковский Казимир Ипполитович, г.р. 1890, член ВКП(б) с 1919 г., из польских дворян, бывший капитан царской армии. В момент привлечения – сотрудник издательства НКТП. Председатель Всероссийского общества филателистов (ВОФ). Обвиняется в том, что, будучи председателем Всероссийского общества филателистов, сгруппировал вокруг себя в ВОФе быв.дворян, офицеров, монархистов, прикрывая их к.-р. работу своим партбилетом. К мероприятиям сов.власти, по личному признанию, относится враждебно-отрицательно. Тов. Молчанов (ОГПУ). (Дунин-Барковский отсутствует). Исключить Дунина-Барковского К.И. из рядов ВКП(б), как афериста, использовавшего тёмным путём партбилет убитого коммуниста в корыстных вредительских целях.
ЦДООСО.Ф.424.Оп.1.Д.1290.Л.270.

Родился в 1933 году в Кишинёве. С юности писал и печатался, но большинство моих стихов не вышли в свет по причине их неблагонадёжности и были конфискованы КГБ по доносу после моего отъезда в Израиль. Увлекался также филателией, награждён более пятьюдесятью Всемирными золотыми медалями. Во время Великой отечественной войны учился и работал на трудовом фронте. Образование получил в ВУЗах СССР и Израиля. В 2015 году была издана моя книга стихов "В калейдоскопе жизни", сейчас издана книга "Время в осколках памяти". Печатаюсь в литратурном журнале "Дороги". У меня 21 внук и правнук.
Номинирован на премию "Поэт года" в 2015, 2016, 2017, 2018, 2019 годах и "Наследие" в 2018 и 2019гг. Награждён РСП Звездой и медалями Пушкина и Маяковского за вклад в развитие русской поэзии. Также печатался в "Антологии русской поэзии-18" и -19. Мои стихи печатали в альманахах: "Поэт года","Лирика","Сборник стихов","РСП. Стихи", "Наследие","Юмор". Являюсь членом Российского союза писателей.

История одной "Картонки". Глава первая, драматическая.
5 декабря 1932 года в здании Государственного музея изобразительных искусств имени А.С.Пушкина открылась 1-я Всесоюзная филателистическая выставка. На самом деле она была второй. Первая общесоюзная филателистическая выставка, носившая название «Всесоюзная выставка по филателии и бонам», прошла гораздо раньше, с 14 декабря 1924 по 1 февраля 1925 года в Москве. Её инициировал один из основателей советской филателии Фёдор Григорьевич Чучин – на тот момент Уполномоченный по филателии и бонам в СССР. Выставка 1924-25 годов была очень масштабной и поистине международной. В Москву съехались филателисты из десятков стран мира, а голландцы, турки, швейцарцы и литовцы даже получили награды за свои экспозиции. Если вам интересно, про эту выставку можно подробно прочитать в Википедии.Но государственная политика за последующие семь лет значительно изменилась. Выставка Чучина была слишком… ну, капиталистической. На ней частные лица представляли свои частные собрания и коллекции, частные лица же и получали награды. В 1932 году такой расклад уже не годился. Поэтому организаторы выставки 1932 года закрыли глаза на выставку 1924-25 годов и назвали новую выставку Первой. Никаких частных филателистов с коллекциями там уже не было – на 1-я Всесоюзной филателистической выставке были представлены государственные коллекции Народного комиссариата связи СССР. Прямо скажем – это были хорошие и богатые коллекции, но сильно ограниченные из-за идеологической составляющей. Собственно, именно это и послужило причиной изменения формата – в частных коллекциях могли встретиться марки идеологических врагов. Ко всем филателистическим выставкам во всём мире обязательно печатаются почтовые марки, прославляющие эти выставки (конечно, это утверждение касается только глобальных, государственного масштаба выставок). Плюс сами выставки всегда (в том числе и локальные) печатают свои собственные непочтовые, сувенирные марки. Наркомсвязи СССР к 1-й выставке выпустил две сувенирные марки с изображением Пушкинского музея (рисунок Василия Васильевича Завьялова) номиналами 15 и 35 копеек, отпечатаны на бумаге с водяным знаком. В обращение они поступили в день открытия выставки, 5 декабря 1932 года. 15-копеечная имела тираж 300 000 экземпляров, 35-копеечная – 100 000 экземпляров. Для тех, кто не в теме – это совершенно средние тиражи по сегодняшним временам, ну, чуть ниже среднего. По тем временам тираж, в принципе, был большим, но тоже не титаническим. То есть ничего особенного. Часть тиража 30-копечной марки имела разновидность с немного другой зубцовкой. Интересно то, что продавались марки по тройному номиналу – для покрытия расходов, связанных с организацией выставки. Но это тоже мелочи.

А вот дальше начинается интересное. Дело в том, что до 1932 года почтовых блоков в СССР не выпускали. <..> Но к 1-й международной филателистической выставке в СССР решили приобщиться к распространяющемуся по миру формату и тоже напечатать блок размерами 168х120 мм. И напечатали – тиражом 500 экземпляров. Он не предназначался для свободной продажи (хотя при желании из него можно было вырезать марку и наклеить на конверт), поэтому его корректнее называть «сувенирным», а не «почтовым». Его 500 экземпляров прилагались к приглашениям на выставку для почётных гостей. Как видно, на блоке, помимо 4-х марок, появилась надпись «Народный комиссариат связи СССР» и её дубляж на французском языке – Commissariat du Peuple des communications postales et électriques. Сувенирный лист был передан дирекции выставки, которая, собственно, и занималась рассылкой приглашений. Естественно, блоки «осели» в коллекциях приглашённых или были впоследствии ими передарены (перепроданы). Сегодня несколько таких блоков можно найти в свободной продаже (в основном, на аукционах), их стартовая цена в среднем составляет 20000$. Конечно, тираж 500 экземпляров. Редкость! Более того, на выставке можно было блок специальным красным гашением погасить. Но почти все оставили свои блоки в чистом виде – поэтому гашёный сейчас стоит каких-то вообще невразумительных деньжищ.
Но на самом деле тираж блоков был не 500, а 525 экземпляров. Что же это были за загадочные 25 листов? Они были именными. На них была сделана надпечатка «Лучшему ударнику Всесоюзного Общества Филателистов». Их разослали не кому-нибудь, а 25 людям, внесшим наибольший вклад в развитие советской филателии – все они принимали участие в организации выставки. Но есть и ещё более тонкое деление. Таких блоков, как на картинке выше, было не 25, а 22. На последних трёх блоках с надпечаткой «Лучшему ударнику Всесоюзного Общества Филателистов» была ещё одна, дополнительная, сделанная вручную надпечатка – с указанием конкретной должности и имени приглашённого. Как мы видим на вступительной в этот пост картинке, один из блоков предназначался «председателю Президиума МО – Э. М. Нуркас». МО – это Московское общество филателистов. Второй блок с личным посланием получил тогдашний председатель Президиума Ленинградского общества филателистов. А третий – не кто иной как Генрих Григорьевич Ягода, на тот момент – начальник секретно-оперативного управления ОГПУ и фанатичный филателист. Итак у нас есть 500 блоков обыкновенных (некоторые гашёные), 22 блока с надпечаткой «Ударнику», 3 именных блока.

Каждый из именных блоков – это так называемый уникум, то есть марка, существующая в единственном экземпляре. Причём чаще всего уникумами становятся, а не рождаются. Например, на данный момент известен только один экземпляр «Розовой Гвианы» 1856 года номиналом 1 цент; последний раз она всплывала на аукционе в 1980 году и была продана за 935 000 долларов. Но изначально – 150 лет назад – существовало больше экземпляров «Гвианы», просто они не сохранились. Три же сувенирных блока с именными надпечатками «родились» уникумами. Выставка завершилась. Блоки осели в личных коллекциях получателей. А вот судьба трёх именных блоков интересна. К сожалению, я не знаю, кто возглавлял Президиум Ленинградского общества филателистов в 1932 году, и найти эту информацию я не смог. Но по слухам, его репрессировали и расстреляли в конце 1930-х. Генриха Ягоду, как известно, тоже расстреляли – 15 марта 1938 года. Их блоки может и сохранились – а может, и нет. Вполне вероятно, где-то хранился блок с личной надпечаткой Ягоде (посмотрите в дедушкином альбоме!), и его стартовая стоимость, полагаю, будет около 800-900 тысяч долларов. А вот Нуркаса не расстреляли. Его посадили. И он взял в лагерь некоторые личные вещи, в том числе и небольшой кляссер с марками. Всё-таки он был коллекционер, надо же было чем-то греть в лагере душу. И в 1940-х продал блок лагерному врачу, который тоже был коллекционером. Точнее, отдал за внеочередной перевод в медчасть лагеря – там всё-таки получше кормили, и работать 24 часа в сутки не заставляли. По некоторым данным Нуркас из ГУЛАГа не вышел. Хотя это точно неизвестно - фотография человека по имени Э.М.Нуркас есть в списке участников ВОВ Центрального экономико-математического института РАН (спасибо crema_catalana за наводку). Возможно, это он и есть - вернувшийся к жизни после лагеря и войны. Но вот врач вышел точно, и вскоре после войны эмигрировал в США, забрав и коллекцию, в которой была картонка Нуркаса. В личной коллекции врача блок находился очень длительное время. Потом его кляссеры болтались где-то, наследники, видимо, не обращали внимания на чудачества старика. А потом кто-то из наследников просмотрел коллекцию и понял, что наткнулся на что-то очень непростое. В 2008 году картонка Нуркаса появилась на филателистическом аукционе Cherrystone и была продана за безумные деньги – 776 250$. Это абсолютный рекорд для марок СССР. Наследники, видимо, в этот момент, искренне поблагодарили врача за то, что выменял этот странный блок и сохранил его. <...>
Автор: Тим Скоренко (с) 2018г. Филателия.ру.

Филателия в моей жизни. Глава вторая, патетическая.
Я начал коллекционировать марки в 1944 или в 1945 году прошлого века. Все мальчишки в нашей школе вдруг стали филателистами. Мы почти каждый день бегали на почту узнавать, не поступили ли новые марки. Собирались в сквере у школы, обменивались марками, хвастались друг перед другом, если у кого-то вдруг появлялись новинки. Альбомов для марок (кляссеров) не было. Хранили марки между листами тетрадей или книг. С конвертов марки отпаривали над кипящим чайником, от клея отмачивали в блюдцах с подсоленной водой. Мой сосед Вася Дубинин был старше меня на три или четыре года, но мы стали друзьями после того, как подрались. Он был сильнее, поставил мне под глазом «фингал» и разбил нос. После освобождения в феврале 1943 года нашего городка от немцев его призвали в армию. Заканчивал войну он в Германии. Вася знал, что я увлекся коллекционированием почтовых марок и в каждом письме присылал мне несколько немецких марок. В моей коллекции марок с портретом фюрера оказалось больше пятидесяти — разных по номиналу, размеру и цвету. За «фюрера» я выменял у ребят много советских марок. Коллекция получилась большая. Но коллекционирование для меня тогда завершилось печально. Какой-то Шурик из соседнего села предложил мне «бартер». Я отдаю ему свою коллекцию марок, а он мне немецкий велосипед без камер и покрышек. Мне очень хотелось иметь велосипед. Некоторые ребята гоняли по городку на немецких велосипедах, которые им отцы привезли из Германии. Мой отец на фронте пропал без вести в 1943 году и потому я мог только мечтать о таком подарке. Шурик заверил меня, что через несколько дней обязательно принесет камеры и покрышки. Я поверил ему и зря. Он забрал мою коллекцию и больше не появился. Искать его в большом селе я не рискнул. Сельские ребята враждовали с городскими, и могли пришельца из города хорошо отлупить. Кататься на том велосипеде я не мог, и он несколько лет валялся в сарае. Камеры и покрышки в магазине не продавались, а на базаре стоили больших денег, которых семья не имела. О своей коллекции я жалею до сих пор. Отдал тогда за металлолом очень редкие марки, первые советские и много немецких. Сейчас они стоят очень дорого.

… Прошло больше двадцати лет. В 1965-1967 годах я учился на факультете усовершенствования врачей при Военно-медицинской академии имени Кирова в Ленинграде. Сын учился в четвертом классе и тоже, как я когда-то, начал собирать марки. Мы с женой поощряли его увлечение, так как знали, что, рассматривая марки, он будет лучше знать историю, географию, биологию, астрономию, спорт, литературу, искусство. Каждая почтовая марка, посвященная какому-то событию, несет в себе массу интересных и полезных знаний. Помню, как он встречал меня на перроне станции Лахта. На занятия в академию я ездил электричкой.
— Пап! Давай зайдём на почту. Туда новые марки завезли…
Но, к сожалению, у него это увлечение быстро прошло. Марки он забросил – увлекся чем-то другим, а во мне снова проснулась душа коллекционера. Я часто после занятий ездил на Невский проспект в небольшой магазин «Филателия». Узнал, что филателисты города несколько раз в месяц собираются в подвале дома у Пяти углов. Нашел этот подвал, но среди пожилых известных в СССР и за рубежом филателистов, я со своей коллекцией, был, как «белая ворона» в стае. В подвале я познакомился с пожилым филателистом, у которого покупал интересующие меня марки по приемлемой цене. Однажды он пригласил меня к себе домой. Запомнился старинный резной шкаф, за стеклом которого стояли несколько толстых кляссеров с марками. Филателист показал мне очень редкие советские марки, в том числе перевернутую надпечатку на марке, посвященной перелету летчика Леваневского из Москвы в Америку. Когда хозяин назвал цену этой марки у меня потемнело в глазах.
После окончания факультета я уехал в Алма-Ату. В госпитале, куда я прибыл, кроме меня коллекционированием марок увлекался начальник глазного отделения (звали его Василий, а отчество и фамилию забыл). Мы стали друзьями по увлечению. Он собирал марки и блоки по теме «Живопись». В одном из клубов города два раза в месяц собирались филателисты. В городском парке по выходным дням была «толкучка». Родители приходили с детьми и покупали им гашеные марки, подержанные кляссеры. Магазина «Филателия» в городе не было. Марки продавали на Главпочтамте и в киосках «Союзпечати». Супруга моего товарища заведовала таким киоском в ЦК КПСС Казахстана и оставляла мне все новинки филателистической продукции. После переезда в Москву я вступил в городское Общество филателистов. Получил членский билет, абонемент на почтовые марки и блоки СССР, которые выкупал в магазине «Филателия» на улице Волгина. По субботам и воскресеньям у магазина шумела большая толкучка из филателистов. Я купил два маленьких специальных пинцета, лупу и зубцемер (линейка для измерения размера зубцовки на почтовых марках). Вооружился, как настоящий филателист! Посещал все филателистические выставки, которые проводились в Москве. Регулярно ходил на Главпочтамт на улицу имени Кирова. Там продавали конверты первого дня, новые марки и блоки. Тематическим коллекционированием я не увлекался, но за многие годы постепенно накопилось много советских и иностранных марок по темам: «Спорт», «Флора и фауна», «Живопись».

А теперь небольшое, но очень интересное отступление.
…На факультете усовершенствования я был в группе невропатологов, а в группе психиатров учился Роберт Нуркас. В общежитии факультета мы некоторое время жили с ним в одной комнате. После перевода меня в Москву мы случайно встретились с ним в госпитале имени Бурденко. Поговорили о служебных делах. Я рассказал ему, что стою в очереди на получение квартиры, живу в общежитии в Сокольниках без семьи. И Роберт неожиданно предложил мне свою пустую двухкомнатную квартиру в Бирюлёво. Попросил оплачивать только квартплату. От платы за съём квартиры категорически отказался. Служил Роберт где-то в Подмосковье. Ключи от квартиры были у его мамы Розины Давыдовны. Она работала в редакции газеты «Известия». Роберт познакомил меня с ней, и я получил ключи. Я знал, что отец Роберта (Эдуард Михайлович Нуркас) известный в СССР и за рубежом филателист. Читал его статьи и статьи о нем в журнале «Филателия СССР». Розина Давыдовна как-то пригласила нас с женой в гости. Я познакомился с отцом Роберта. Эдуард Михайлович, узнав о моём увлечении филателией, показал часть своей огромной коллекции марок. Она была уникальной и гораздо богаче той, которую я видел у пожилого филателиста в Ленинграде. У Нуркас, наверное, имелись все, в том числе и очень редкие марки России, СССР. Эдуард Михайлович показал мне первый советский блок, посвященный открытию филателистической выставки 1932 года с надпечаткой. Блок был напечатан на очень плотной бумаге и у филателистов получил название «Картонка».

В интернете на сайте «Редкие почтовые марки» в статье «Топ 10 самых редких советских марок» написано: «Картонка». Наркомат связи выпустил небольшим тиражом две марки, на которых изображено место проведения выставки. Кроме этих марок был выпущен также первый сувенирный блок, тираж которого (500 экз.) был передан дирекции выставки. Этот сувенирный лист рассылался вместе с пригласительными билетами на открытие выставки… …гостевые приглашения получили только известные в те годы люди. … каждый приглашенный на открытие выставки, получал только один экземпляр блока, и почти все приглашенные оставили их в своей коллекции в чистом виде… 25 экземпляров блока были снабжены дополнительной надпечаткой: «Лучшему ударнику Всероссийского Общества Филателистов». Большинство коллекционеров, кто получил именные блоки, были вскоре репрессированы. Были уничтожены и именные блоки…известен единственный, чудом спасшийся, именной сувенирный блок (Э.М. Нуркас). В 2008 году блок продали на аукционе Cherrystone за $776,250.00, что стало рекордом для выпусков СССР. По итогам этих торгов именная «картонка» вошла в число самых редких марок мира». Кто владел этим блоком в 2008 году, информации на сайте нет.
…После нашей встречи Эдуард Михайлович относился ко мне по отечески. Часто передавал через Розину Давыдовну новые почтовые блоки, конверты первого дня, спецгашения, посвященные памятным событиям. Я сохранил его подарки до сих пор. К сожалению, Эдуард Михайлович и Розина Давыдовна в середине восьмидесятых годов ушли из жизни. Светлая им память!Кто стал владельцем уникальной коллекции почтовых марок, я не знаю…
Увлечение филателией для меня закончилось одновременно с развалом СССР. Министерство связи России установило очень высокие цены на марки. Ещё в СССР начали выпускать марки большими листами. Отдельно марки из этих листов вначале не продавали. Россия продолжила эту авантюру. Филателистов заставили покупать не одну или две марки, а целый лист. Я перестал тратить деньги, сложил все кляссеры в коробку и спрятал её далеко и надолго. Может быть, мои правнуки или правнучки когда-нибудь достанут её и начнут постигать таинственный и очень интересный мир по имени Филателия. <...>
Автор: Анатолий Корочанов - Комаристов (с) 2016г. Литературное общество Фабула.

Правда, легенда или чушь несусветная ? Глава третья, реалистичная.
В декабре 1932 году в Москве открылась 1-я Всесоюзная филателистическая выставка и в честь этого были выпущены в свет 2 марки и сувенирный почтовый блок с изображением этих марок. Тираж "картонка" так назвали филателисты этот блок составлял лишь 500 штук и также 22 картонки с надпечаткой "Лучшему ударнику Всесоюзного общества филателистов". Согласно правде и легенде были выпущены 3 "картонки" с той же надпечаткой но с добавлением следующего: "Лучшему ударнику Всесоюзного общества филателистов пред.Президиума МО Нуркас Э.М." Согласно легенде вторая "картонка" была с тем же текстом только с замененной ФИО и должности т.е. - пред.Президиума ЛО Буткевич П.И. А вот третья "картонка" была посвящена тогда зам.пред.ОГПУ СССР тов.Ягоде. Вот какая была трактовка фразы на "ягодовской картонке" трудно угадать ??? ??? - типа "Лучшему ударнику ОГПУ и филателии" ? или "Лучшему другу филателистов СССР тов.Ягоде" ?? В 2008 году на аукционе в Нью-Йорке картонка Нуркаса была продана за 776250 долларов - сейчас если бы она опять появилась на аукционе можно смело цену удвоить на два, но впрочем это уже не главное. А главное, на мой взгляд, это большой вопрос - а существовали ли еще две картонки на имя Буткевича и Ягоды.
Буткевич Петр Иванович 1894 года,революционер со стажем был известный бонист и филателист. Арестован в 1935 году и сослан,но за него вступилась Пешкова и он был выпущен. Умер 13.09.1943 в узбекском г. Ангрен Что случилась с его картонкой ничего не известно - может лежит она в ФСБ СПб в АСД или была изьята при ареста и затем просто сожжена - люди того времени жили на другой планете, чем мы воспринимаем их мир сегодня...и ценности были совершенно другого параметра...Честно мне просто смешно читать дискуссии на форуме филателистов по судьбе "картонки" Нуркаса Э.М., что, дескать, при аресте в 30-е годы, он взял с собой картонку, а в ИТЛ во время болезни, он в вознаграждение за его лечение, передал ее врачу лагеря. В ПН есть некий Нуркас Эдуард Михайлович из Москвы, но дата его рождения несколько смущает 1904 год ...ну да ладно,не это главное.
...Перед глазами у меня "Акт об обыске у Ягоды" от 08.04.1937 года, где перечислены 130 вещей ,и кроме монет у Ягоды не обнаружили никакого альбома или просто почтовых марок. А перечислили все, что можно включая пуговицы и кнопки. Что и сказать! Потрудились тов.комбриг Ульмер, капитаны ГБ Деноткин, Бриль и ст.лейтенанты ГБ Березовский и Петров. А почтовых марок так и не нашли! И возникает вопрос. Если Ягода не был филателистом ,то с какого бодуна ему презентовали "картонку" и он еще, кстати, не был председателем ОГПУ.
Думается мне , что если и существовала 3 персональная "картонка" , то она была вручена наркому связи СССР тов.Рыкову Алексей Ивановичу , вот где [надо] искать истину, ведь обыск то тоже был у него ! К сожалению думается мне никто и не поднимет этот вопрос перед архивном управлением ФСБ. Вот такая моя версия по сокровищам советской филателии .
Автор: Андрей Жуков (с) 2018г. Исторический форум органов госбезопасности.

Дата выпуска 05.12.1932г.; фототипия на бумаге с водяным знаком "цветок и меандр". Зубцовка Л12¼.
Художник — В.Завьялов.

Первая Всесоюзная филателистическая выставка проходила с 5 декабря 1932 года по 4 января 1933 года в Москве в Музее изящных искусств (в настоящее время Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина). На всесоюзной филателистической выставке коллекционеры марок не имели возможности выставить свои собственные почтовые коллекции. На стендах выставки были размещены государственные коллекции Народного комиссариата связи СССР, включая тематические коллекции: «Владимир Ильич Ленин», «Великая Октябрьская социалистическая революция», «Труд», «Техника» и др. В памятную серию вошли две марки и почтовый блок с изображением здания Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина.

Черно-коричневая
Тираж 302 000 шт.

Ультрамариновая.
Тираж - 100 000 шт.