Невесёлым был 1930 год в стране. Статьи в прессе всё больше походили на сводки с фронта: «Развёртываем социалистическое наступление», «Передовые отряды рапортуют», «Кто продаёт скот и семена — тот враг».
Советской экономике в рамках ускоренной индустриализации предстояло решить сразу несколько тяжелейших задач: построить современные промышленные предприятия, обеспечить их оборудованием и квалифицированной рабочей силой, а главное — найти для всего этого огромные финансовые ресурсы.
И всё это происходило на фоне насильственной коллективизации, которая нанесла тяжелейший удар по сельскому хозяйству: массовый забой рабочего и продуктивного скота, раскулачивание и репрессии против наиболее энергичных и квалифицированных работников. Типичная для нашей многострадальной Родины история — замена умных на верных.
Сталинское решение о сплошной коллективизации всколыхнуло и переломало миллионы человеческих судеб. Люди теряли хозяйства, имущество, привычный уклад жизни, а вместе с ним — ощущение хоть какой-то определённости завтрашнего дня. Спустя два года об этом напишет будущий нобелевский лауреат Михаил Шолохов в своём великом романе «Поднятая целина» — напишет ярко и талантливо, так, как умел, пожалуй, только он.
Хаоса добавила развернувшаяся кампания борьбы с «вредительством», затронувшая практически все отрасли экономики, науки и высшего образования. Особенно тяжёлыми были последствия чисток аппарата Госплана, Наркомфина, Госбанка и ВСНХ СССР. Из этих ведомств удаляли старых специалистов, занимавших сколько-нибудь значительные должности, зачастую лишая их возможности заниматься профессиональной деятельностью, оставляя из возможностей лишь тяжелый физический труд.
Для государства это была эпоха гигантского эксперимента, а для миллионов обычных людей — время, когда привычная жизнь буквально разваливалась на глазах. Одновременно страна должна была демонстрировать невиданный энтузиазм и уверенность в скором наступлении счастливого будущего. Уровень жизни населения резко снизился. Государство наращивало материальные ресурсы, увеличивало расходы на образование и здравоохранение — всё это было необходимо для подготовки квалифицированных работников и поддержания их здоровья, — но на личное потребление оставалось всё меньше. Катастрофически сократились поставки мяса городскому населению, и летом 1930 года для всей городской территории СССР были введены карточки на мясо — вдобавок к уже существовавшим карточкам на хлеб.
Страна жила в режиме постоянного напряжения. И неудивительно, что на этом фоне особенно заметной становилась роль пропаганды. Плакат, газета, кино, радио — всё должно было объяснить советскому человеку, ради чего он терпит лишения сегодня и каким прекрасным станет завтра. Искусство переставало быть только искусством: оно становилось частью огромной государственной машины убеждения. «Слабосильные топчутся и ждут, пока событие пройдёт, чтоб его отразить, мощные забегают настолько же вперёд и тащат понятное время» — звучал гулкий голос Владимира Маяковского. 14 апреля 1930 года выстрелом из револьвера в грудь оборвалась его жизнь.

С начала 30-х начала складываться классическая советская филателия: в Москве и Ленинграде проходили филателистические выставки, формировалось новое поколение коллекционеров, а сама почтовая марка постепенно превращалась в один из важнейших инструментов визуального рассказа о советской действительности. Среди выпущенных в 1930-х годов марок сегодня сосредоточена значительная часть наиболее редкого и ценного материала ранней советской филателии. Для коллекционера это удивительное время: государство только формирует собственный художественный язык, а художники ещё не связаны окончательно теми канонами, которые позднее станут привычными.
На фоне сравнительно неброских выпусков, посвящённых Педагогической выставке, Первой конной армии и годовщине революции 1905 года, 1930-й подарил филателистам совершенно замечательную серию — «Авиапочта. Пятилетка в четыре года».
Новаторский для своего времени советский дизайн, сама тема авиации и использование марок на отправлениях, связанных с легендарным LZ-127, сделали этот выпуск заметным явлением советской филателии. Перед нами не просто изображение самолёта или технического достижения. Это визуальный образ страны, которая стремительно рвётся в будущее и должна показать всему миру собственную способность осваивать современную технику. А наличие дорогого беззубцового разновида превратило серию в особенно желанный объект для коллекционера.

Автором миниатюры марки «Пятилетка в четыре года» был художник-плакатист Василий Николаевич Костяницын.
Василий Николаевич — автор одних из самых узнаваемых политических плакатов и лубков первых лет революции. Что интересно, корни мастерства художника лежали в иконописи: первые художественные навыки будущий мастер получил у отца и деда, помогая им расписывать местные храмы. Основное же художественное образование он получил у таких мастеров, как Серов, Архипов и Коровин. Огромный талант и собственный, легко узнаваемый стиль Костяницын реализовал прежде всего в советском плакате. Он обладал незаурядной энергией, много работал и активно выставлялся.
И вот здесь возникает интересная закономерность. Художник, пришедший в советское искусство из совершенно иной художественной традиции, оказался востребован новой эпохой именно потому, что обладал способностью говорить с массовым зрителем простым, понятным и очень выразительным визуальным языком. Плакат требовал мгновенной реакции. У зрителя не было времени разглядывать картину часами — смысл должен был считываться практически сразу. Те же качества были необходимы и почтовой марке. Маленький формат требовал лаконичности, выразительного силуэта и умения несколькими деталями создать целый образ.
Костяницын был вполне обласкан властью и к шестидесяти годам успел принять участие более чем в двадцати художественных выставках, в том числе зарубежных. Умер Костяницын рано — всего в 59 лет. И, если быть до конца честным, не будь этих марок, узнали бы мы с вами сегодня о Костяницыне? Как пить дать — вряд ли. Но именно в этом, пожалуй, и заключается одна из прелестей филателии. Марка иногда сохраняет имя человека гораздо дольше, чем сохраняется память о самом человеке. Художник может исчезнуть из общепринятой истории искусства, его работы могут годами пылиться в музейных фондах, а маленькая почтовая миниатюра продолжает путешествовать из коллекции в коллекцию, заставляя очередного владельца однажды спросить: «А кто это вообще нарисовал?»
И начинается поиск.